Мы, корейцы Казахстана, по-своему делимся на поколения. Депортированные из Дальнего Востока, в том числе новорожденные в эшелонах, прибывшие на новые места, относятся к первому поколению. Все, кто явился на этот свет под казахстанским шаныраком стали вторым поколением, их дети – третьим, а внуки – четвертым. В поколении первых остались последние могикане, а число пятого и шестого поколений множится из года в год. С поколениями происходит забавная вещь: каждое следующее всё меньше помнит, как жили предыдущие, зато всё увереннее знает, как они должны были жить.
Но вкус детства этому парадоксу не подчиняется. Оксичжуги не была праздничным блюдом, но и повседневной едой ее не назовешь. Готовили ее во все времена года, но мне почему-то запомнились зима и ранняя весна. Стоило маме достать видавший виды холщовый мешок с кукурузной крупой, мы уже знали, что будет на столе. Раньше ярко-желтые зерна особого сорта кукурузы – чар-оксуси, привезенной из Дальневосточного Приморья, дробили на ножной крупорушке – баи. Кукурузную крупу мама смешивала с фасолью и тщательно, несколько раз промывала. Затем наполняла котел водой почти до самых краев и высыпала в него промытую смесь. Оксиджуги варили в казане – чугунном котле с полукруглым дном, так как в кастрюле каша при долгой варке сильно пригорала.
Котел она ставила на большой огонь, предварительно убрав несколько колец с плиты, чтобы он утопал глубже в самый жар печи. Потом, когда вода вскипала и начинала бурлить, мама снимала котел, вставляла широкие кольца, ставила котел вновь на плиту, чтобы варить на малом огне. При этом она часто перемешивала кашу и полукруглое дно казана позволяло это делать без особых усилий. Так что все имело свои причины и тонкости.
Каша варилась часа два и более, за это время нам, детям, можно было выскочить во двор, поссориться, помириться, вновь забежать домой, заглянуть под крышку казана, убежать, а через пять минут вернуться, чтобы убедиться, что чудо свершилось. Каша получалась густая, клейкая и выглядела, говоря откровенно, не очень аппетитной, но пахла она замечательно. Мама разливала половником оксичжуги по глубоким тарелкам. Я набирал полную ложку и водил ею по краю тарелки, чтобы чуть остудить ее. Кашу есть надо горячей, не обжигая при этом губы или язык. В нашем доме к оксичжуги обычно полагались чимчхи, а летом –малосольные огурцы.
Когда выгребалась вся каша, то на донце котла оставался пригоревший слой. Пригоревшую корочку рисовой каши мы называем камачи, а южнокорейцы используют неведомое для нас слово – нурунджи. Кажется, отдельного названия, означавшего пригоревшую корку оксичжуги нет, но я помню, что она считалась лакомством. В детстве мы вообще знали названия далеко не всех вещей, которые любили. Но в этой корочке мне оособенно хорошо запомнился вкус фасоли, и не только потому, что она была вкуснее кукурузы. Причина была другая, но об этом по порядку.
По соседству с нами жила семья известного механизатора Уштобинской МНС Хе Вон Хака. Взрослые звали его Воняги. За свой труд он был награжден орденом Ленина и множеством других трудовых наград. На его пиджаке красовались планки с лентами его советских орденов и медалей, какие носили фронтовики-герои. Дядюшка Воняги не воевал, но проявил настоящий героизм на трудовом фронте. Когда надевал парадный костюм со звенящим и сверкающим иконостасом трудовой доблести, всем казалось, что перед ними ветеран Великой Отечественной войны. Помню его кряжистым, рукастым, жизнерадостным и добрым. Нарожали они с тетей Шурой троих пацанов и трех девчонок. Точно, как у нас. Только у них всех сыновей звали на одну букву – «А»: Антон, Афанасий и Андрей. Старший – Антоха, мой ровесник, слыл изрядным шалопаем и выдумщиком. Он ловил пчел, вставлял им куриные пушинки и отпускал их медленно парить. С кузнечиками проделывал другие манипуляции, о которых теперь, пожалуй, лучше не рассказывать. На главном арыке, соорудив из майки мини-невод, ловил пескарей для своей кошки. Стрелял метко из рогатки по воробьям. Правдиво рассказывал всякие небылицы.
Так вот, когда нам было лет шесть, он уговорил нас на спор посоревноваться кто дальше резким выдохом выстрелит из своей ноздри маленькую фасолину. Первым вызвался Вовка Дедов – единственный пацан-блондин в нашем квартале темноволосых. Он засунул фасолину в нос, неуверенно фыркнул и она упала почти у ног. Все засмеялись. Второй – Виталька, оказался способнее. Фасолина отлетела на метр-полтора. «Во!» – вскрикнул Антоха. Соревнование началось. Мы сопели, фыркали, кричали, спорили, отмеряли расстояние шагами.
Дошла очередь до меня. Я выбрал гладкую и небольшую фасолину, засунул ее поглубже в левую ноздрю, набрал побольше воздуха, зажал пальцами правую ноздрю, плотно сжал губы и фыркнул. Ничего. Еще раз. Фасолина не вылетала, как у всех.
– Застряла? – спросил Антон.
Я кивнул.
– Совсем?
Я снова кивнул. Он посмотрел на мой нос и посоветовал: «А ты достань пальцем». Я ковырнул пальцем и окончательно убедился, что положение безнадежно. Кто-то произнес слово «резать». Возможно, речь шла совершенно о другом. Но в шесть лет человек слышит только то, чего боится. Мне представилось, что сейчас принесут большой нож и отрежут нос. Я зажал его обеими руками и заревел. Через минуту я уже оплакивал не только нос, но, кажется, и всю свою короткую жизнь.
Сбежались соседские тетушки-адимани и стали охать-ахать, взмахивать руками. Гвалт становился все громче, так как каждая из них обладала собственным опытом спасения детей.
– Масло закапать! – посоветовала одна?
– Какое масло? Зачем?
– Чтобы вышла.
– А если внутрь уйдет?
При словах «внутрь уйдет» я заревел с новой силой. Одна из теток заключила: «В больницу надо. Пока довезут…» Она не договорила. Я понял недоговоренное по-своему и снова завыл.
Тут на дороге появился дядя Воняги. Ему наперебой объяснили происшедшее. Он выслушал, посмотрел на меня, затем на мой нос, сказал поднять голову. Я подчинился не сразу, потому что подозревал взрослых в намерении лишить меня носа. Но дядя Воняги обладал тем редким спокойствием, которому почему-то верят даже перепуганные дети. Он зажал пальцами нос у переносицы и одним сильным движением провел вниз. Фасолина выскочила. Вот и всё. Не знаю, куда потом делась та фасолина. Возможно, ее склевала курица. Возможно, она осталась лежать в пыли. А может быть, мама вечером смела ее вместе с мусором, не подозревая, что выбрасывает главный предмет великой драмы того дня.
Прошли десятилетия. Улица изменилась до неузнаваемости. Обветшали саманные дома, от печей во дворах не осталось и следа. Немного осталось людей, помнящих, как дробили чар-оксуси и сколько воды нужно налить в казан и варить смесь крупы и фасоли, чтобы оксичжуги получилась именно такой, какой должна быть.
Иногда вместе с маминой кашей я вспоминаю дядю Воняги. В долгой жизни мне встречалось немало людей, прекрасно умевших объяснить, почему возникла проблема. Другие убедительно уверяли, кто виноват. Третьи могли подробно перечислить последствия. Были и такие, после разговора с которыми маленькая неприятность разрасталась до размеров исторической катастрофы. Дядя Воняги принадлежал к редкой породе людей. Он ничего не объяснял. Не искал виноватого и не обсуждал, он просто увидел фасолину и вынул её.
Теперь, спустя столько лет, мне кажется, что это был довольно хороший жизненный принцип. Хотя в шесть лет я никакой философии в этом, конечно, не усмотрел. Прошло столько времени, что нет уже ни той фасолины, ни того двора, ни печи, на которой стоял казан. Нет многих людей, которые сидели тогда за нашим столом. В вечную даль ушла моя мама, этот мир давно покинул дядя Воняги. А оксичжуги иногда варят и теперь. Только сколько ни отмеряй крупу, сколько ни клади фасоли и ни следи за огнём, получается немного не то. Можно купить самую хорошую чар-оксуси, найти старый чугунный казан и даже добиться той самой пригоревшей корочки. Но главного ингредиента всё равно не достать. Потому что главным ингредиентом было ушедшее время. То самое время, когда мама стояла у печи, адимани шумели во дворе, дядя Воняги ещё был молод и силён, а мы с Антоном были убеждены, что человеческий нос создан, помимо прочего, для соревнований с фасолью.
Наверное, поэтому с возрастом еда нашего детства становится всё вкуснее. Не потому, что раньше лучше варили. Просто с каждым годом в нашем меню становится всё меньше кукурузы и фасоли – и всё больше тех, кого уже нельзя позвать к столу. И когда сегодня я вижу в тарелке красную фасолину, то иногда невольно улыбаюсь. Потом мне почему-то становится немного грустно.
Герман КИМ, профессор