В лабиринтах детской памяти. Уштобинский мальчишка. Часть 2

C возрастом с памятью происходят метаморфозы, посему мы ярко и красочно видим картинки давнего детства, но не можем вспомнить, где оставили свои очки. Видимо, память эмоциональная хранится бережнее и надежнее в сердце и душе, чем рациональная информация в голове. Поэтому обиды и неприязнь покидают людей медленнее, чем благодарность и чувство симпатии.

Но в памяти рекой моего детства остался не Каратал, а Главный. Через годы я узнал, что Главный на самом деле означал Головный арык (канал), призванный обеспечивать водой из Каратала рисовые поля вокруг Уштобе. В арыке шириной метров 5-6, прорытом бульдозерами и экскаваторами глубиной полтора–два метра в суглинистой земле, текла мутная вода с Каратала, которая распределялась по рисовым чекам. Главный – самое яркое место детства многих уштобинских мальчишек. В летние каникулы в нем целыми днями напролет бултыхались дети и искали спасения от жары взрослые. Каждый день кто-нибудь из соседских пацанов кричал – пошли куп-куп! – то есть купаться. И мальчишки с нашей улицы шумной ватагой бежали к берегу и с размаха ныряли в водную муть. Немногим удавалось вынырнуть на противоположном берегу, так как течение сносило и в итоге проплыть под водой надо было с десяток метров. Даже в нехолодной воде губы мальчишек от долгого барахтанья синели, зубы клацали, кожа покрывалась как огурцы пупырышками. Тогда мы спасались в теплой дорожной пыли рядом с арыком. Плюхнувшись на живот в пыль, ладонями подгребали ее под бока, а затем переворачивались на спину. Согревшись и поболтав о чем-то, с налипшими ко всему телу, ногам, рукам и голове кусками теста из пыльной муки снова окунались в мутный поток Главного.
В памяти остался один единственный случай с утопленником в Главном. Однажды по улице прошел гул – утопился! Все помчались к берегу и сквозь толпу людей увидели лежащего на земле взрослого русского парня в маске с трубкой аквалангиста, а рядом с телом кислородный баллон. Такое снаряжение мы видели только в кино, ящиков с голубым экраном тогда в Уштобе не было ни у кого. Оказалось, что утопленник был школьником десятого класса, грезившим мореходным училищем и плаваниями в дальние края. Он уговорил родителей купить ему акваланг, а когда закончился кислород, закачал в него воздух. Видимо, что-то пошло не так, и как потом говорили – вырвавшийся под большим давлением воздух порвал ему легкие.
Случаев, когда мелюзга или подвыпившие дядьки могли утонуть бывали, но все кончалось тем, что наглотавшихся мутной воды «утопленников» вытаскивали на берег.
По рассказам старшей сестры, в моем 5-6 летнем возрасте она спасла мне жизнь, увидев, что голова моя пропала в воде закричала: – «На помощь!» Благо рядом оказался соседский парень по имени Ен Тхэк, от рождения одноглазый, но с крепким телом спортсмена-пловца. Он нырнул и достал меня из воды, так я, можно сказать, родился во второй раз. Его отца, седого мужчину неопределенного возраста, жившего без жены с двумя сыновьями, человека не от мира сего, все побаивались, говорили, что он «колдун». Его дом в самом конце улицы у берега Главного выглядел странно своим недостроенным большим балконом, без побелки известью стенами, высоким широким крыльцом из бетона и необычным садом. На участках других домов корейцев зеленели огороды с редиской, помидорами и перцем, а у него росли яблони, вишни, сливы, груши, виноград, хмель и ореховое дерево. Все это не вязалось с привычным уштобинским домом. По улице он шел со странной улыбкой на лице, шевеля губами, но ни с кем не заговаривая и не отвечая на наши мальчишеские приветствия: – «Ен Тхэки папамду? – Вы папа Ён Тхэки?» – так забавно в переводе на русский здоровались мы с родителями наших сверстников на привычном диалекте – коре мар. Пройдя мимо, он вдруг останавливался и как-то неестественно почти на 180 градусов поворачивал голову с седыми взлохмаченными волосами, пару секунд смотрел как будто перед ним невидимка, затем возвращал голову в нужную сторону и шагал дальше.
Говорят, что отец Ён Тхэка гадал по древним книгам, на бобах и картах тем, кто ждал больших перемен в жизни, болел сам или имел больных родственников. За свои прорицания он принимал дары или деньги. Рассказывают, что однажды мой отец решил узнать, что его ждет впереди. Гадальщик пророчествовал, что из трех сыновей и трех дочерей моего отца один сын станет большим человеком. Отцовский выбор пал на меня, поэтому ни моему старшему, ни младшему брату не досталось тяжелого отцовского внимания. Раз в неделю я стоял перед отцом по струнке и выслушивал его тирады о том, что если не выучусь, то не стану человеком. Мне нравилось учиться и набираться знаний, до восьмого класса перечитал все книги нашей маленькой школьной библиотеки. Большим человеком я не стал, но ученый из меня, надеюсь, получился. Значит, сбылось, ибо в школе у меня было прозвище «профессор».
Вдоль Главного проходила граница, делившая город и поле. За каналом долгие годы росла дикая трава: лебеда, камыш, репейник, солодка, ковыль. Осенью мальчишки забавлялись тем, что устраивали степные пожары, жгли костры, пекли картошку. Иногда в полях на лошадях пасли овец мальчишки-чеченцы, с которыми водить дружбу не клеилось. Пару раз однако помнится, мы дали пастушкам всякой еды, а взамен получили лошадь под седлом, с поводьями и стременами и поэтому на ней можно было прокатиться. Мало кто из корейских мальчишек рискнул пустить лошадь вскачь. Но мне почему-то захотелось испытать каково это – услышать ветер в ушах и мчаться на коне по широкому полю. С тех пор я всегда хотел снова сесть в седло, приходил не раз в поле к рыжему чеченскому мальчишке с веснушками на светлой коже по имени Султан, и он научил меня как управлять лошадью без узды только наклонами тела влево, вправо, битьем голенью по бокам лошади и гортанным гиканьем. Дружба с Султаном однажды спасла меня. Чеченцы, высланные с Кавказа в Казахстан в 44-м семью годами позднее, чем корейцы, слыли драчунами, и когда они появлялись в городе, то частенько происходили стычки. Однажды перед городским кинотеатром «Жетысу» мальчишеская перепалка грозила перерасти в драку и Султан увидев меня, сказал что-то на чеченском и меня отпустили с миром. Кстати, улица вдоль Главного время от времени превращалась в место боя «улица на улицу». Случалось это так. Кто-то из наших ворошиловских мальчишек начинал громко обвинять соседских – фрунзенских (улица имени Фрунзе), что не по делу обидели (в школе, кинотеатре, на стадионе) – без разницы где. Собиралась ватага и шла к Главному, где уже ждала разборки группа мальчишек с соседней улицы. Сначала обзывали друг друга обидными и матершинными словами, затем с чьей-нибудь стороны летел первый глинянный камень. Начиналось взаимное закидывание камнями.
Обстрел продолжался до «первой крови» и громких воплей, затем, зная, что выбегут тетушки-адимашки, ругать всех, не разделяя на своих и чужих сорванцов, разбегались по своим улицам. Иногда уличные команды сближались до рукопашной, но кулачные бои тоже продолжались до разбитых губ и расквашенного носа. По негласным правилам исключалась любая жестокость, принцип «лежачего не бить» неукоснительно соблюдался. Никакой поножовщины или запинывания. Терпящая поражение улица убиралась с Главного восвояси, грозя при этом расквитаться в следующий раз. Главный тянулся от нашей улицы метров на 500 в сторону горы Бастобе и делал резкий под прямым углом поворот в сторону корейского переселенческого колхоза «Ленинский путь», переименованного позже в риссовхоз имени «газеты Правда». Поэтому на месте поворота берега были забетонированы, установлены шлюзы для регулировки воды. Именно в этом месте был перепад уровня горизонта, и вода под давлением вырывалась из шлюзов.
В 1940-50-х годах вода вращала металлические лопасти мельницы. Позже, когда запустили мукомольный цех, на шлюзах остались застывшими большие лопасти. Под ними в бурлящей воде водилось много пескарей. Мальчишки и дядьки куском марли выгребали за раз по нескольку дюжин черных бесчешуйных рыбешек. Ими кормили кошек, а некоторые варили из них уху, жарили или сушили. В другую от нашей улицы сторону находился колхозный яблоневый сад, огороженный невысоким плетеным из ветвей забором, далекий от того, чтобы быть преградой. Но мы побаивались сторожа, по слухам свирепого и беспощадного, стрелявшего из берданки в каждого, кто посягнул на колхозную собственность. На улице был у нас мальчишка по имени Антон, который врал напропалую, но у него как-то звучало правдиво и ему мы верили. Так он присочинил, что колхозный страж застукал его, собравшего себе за пазуху еще не созревшие яблоки. Услышав грозное предупреждение: – «Стой засранец, стрелять буду!», бедный Антоша рванул со всех ног, но в зад ему попал заряд крупной соли и ему пришлось полдня сидеть в арычной воде, чтобы растворить эту соль. Враки эти он повторял многократно, при этом отчаянно жестикулировал, выпучив глаза, а когда доходил до заряда, порывался спустить штаны. У Антона был актерский дар, байки свои рассказывал вдохновенно, и мы не пытались его поймать на вранье. Но яблоки мы все же крали, правда, другим способом. Происходило это ранней осенью, когда по пыльной дороге из сада в колхоз «Ленинский путь» на дрогах (грузовых телегах без бортиков), запряженных лошадьми или ишаками (одомашненными ослами), везли спелые яблоки. Сочные и красные шары, упакованные в деревянные ящики без крышек, будто дразнили и подзадоривали нас – «Ну как съешь меня, дружок!» Не помню кто из пацанов придумал эту маленькую хитрость, но использовали ее сообща. Вдоль дороги устанавливалась полоса из камней, которая засыпалась пылью. Когда дрога приближалась к ней, один из смельчаков хлестал прутом по боку лошадь (ишака), а мы все дружно вопили – «Но, пошла»! В итоге телега подпрыгивала на нашей хитрой преграде и верхние яблоки из ящиков падали в дорожную пыль. Наспех протерев, мы с хрустом отправляли добычу в рот…

Продолжение следует.
Герман КИМ, профессор, кореевед
Продолжение.