В лабиринтах детской памяти. Уштобинский мальчишка. Часть 3

C возрастом с памятью происходят метаморфозы, посему мы ярко и красочно видим картинки давнего детства, но не можем вспомнить, где оставили свои очки. Видимо, память эмоциональная хранится бережнее и надежнее в сердце и душе, чем рациональная информация в голове. Поэтому обиды и неприязнь покидают людей медленнее, чем благодарность и чувство симпатии.

За Главным, как уже упоминал, начиналась степная полоса шириной в километр, но в детстве она казалась гораздо шире и мы редко ее преодолевали. Это были походы на целый день и готовились к ним загодя. Брали с собой еду, спички, удочки и мальчишеское оружие – рогатки. Про рогатки надо рассказать отдельно. Так вот за степной полосой проходил еще один арык – водосбросный канал. По нему вода отводилась из рисовых чеков, оставляя в поле плодоносный ил и речную муть, поэтому в Водосбросе она была прозрачной, голубоватого цвета. По обе стороны арыка и в нем самом росли камыши с острыми краями листьев и колкими корневищами. Из-за случаев кровавых порезов купаться в Водосбросе мы остерегались. Страх нам нагоняли ондатры, шуршавшие в зарослях камыша.

В отличие от Главного с криками шумной детворы, в тиши Водосброса гнездились разные птицы. Стайками летали вездесущие воробьи, ласточки и стрижи проносились над водой, охотясь на комаров, в арычной глади плескались утки. Пернатый мир в наших краях отличался разнообразием – у Водосброса водились певчие птицы, вороны, сороки, удоды, перепелки, кукушки, горлицы. В небе кругами парили коршуны, выглядывавшие себе добычу. По птицам мы стреляли из рогаток заранее припасенными мелкими камешками, но не помню, что в кого-то попадали. Обычно стрельба переносилась позже на бутылку, которую в конце концов разбивали вдребезги.

От долгого купания в мутной воде Главного и лежания в дорожной пыли на тыльной стороне ладоней, а у некоторых на щеках появлялись цыпки – красноватые шершавые трещины, украшавшие нас лето напролет как «боевые шрамы». Избавлялись от них перед самой школой в городской бане, где сначала кожа долго отмокала в теплой мыльной воде, затем стиралась мочалками из пеньки, и если это не помогало, цыпки терли кусками пемзы, привезенной с побережья Черного моря, продававшейсяна Уштобинском базаре.

Базары и рынки всегда были центром поселений, Уштобинский базар не стал исключением. Он находился в буквальном смысле в средин ной части городка. В детстве территория базара казалась обширной, однако через многие годы побывав на нем, удивился небольшому пятачку, по которому от края до края пройтись шагами взрослого человека хватило пары минут. Мы – корейские мальчишки со своими короткими ногами, продираясь сквозь воскресную базарную толпу, останавливаясь по многу раз, чтобы поглазеть вокруг и послушать, о чем говорят взрослые, могли потратить полчаса, чтобы, войдя через передние ворота, выйти в задние. Вот и казалось нам, что базар большой.

В будние дни по пустынному базару бродили бездомные собаки и редкие продавцы клевали носами за прилавками или судачили о всякой всячине. Все преображалось в воскресенье – наш маленький мальчишеский праздник. Родители давали нам старыми деньгами рубль, а после денежной реформы 1961 года – копеек 20. Нам хватало их, чтобы купить у корейских амя (на коре мар, нашем диалекте – бабушка), сидящих перед базарными воротами, коричневую полоску ёт (ёси) – пастилу, посыпанную мукой и заверну- тую в кусок газеты, граненый стакан семечек подсолнуха, высыпанный в кулечек из той же газетной бумаги. Там же рядом с амя сидели инвалиды войны, державшие в руках видавшие виды алюминиевые кружки, куда сердобольные люди бросали медяки. Помню, что среди военных калек были гармонисты, певшие сиплыми голосами военные песни. Мы стояли, слушали и лузгали семечки, смачно сплевывая шелуху на землю, покрывавшую ковром приворотный участок.

С оставшимися в кульках семечками отправлялись к ки- нотеатру, где покупали билет в кино и стакан газировки. Дополнительные премиаль- ные 20 копеек выдавались за хорошую учебу и примерное поведение и на них летом по- купали бумажный стаканчик пломбира. В буфете кинотеатра продавались пирожки с ливером, сдоба, лимонад в бутылках, печенье и конфеты. Там мы покупали сласти в красные дни календаря: на 1 Мая или 7 Ноября, когда родители давали целый рубль нового образца.

Первый корейский фильм, не помню какой, я увидел в конце 1980-х годов. А каждая кинолента, просмотренная в детстве, помнится до мелочей, так как иногда мы ходили на одну и ту же киношку несколько раз. Крутили в основном советские фильмы, многие о войне, изредка показывали комедии. Самыми популярными среди всех зрителей независимо от возраста, пола и национальности были индийские фильмы с танцами, песнями и душещипательными сюжетами. Частенько в зале раздавались громкие всхлипывания, переходящие порой в дружный рев, а корейские тетушки то и дело громко восклицали «Айгу, кичхада!» (Ой, ужас какой!), хлопая себя по ляжкам, будто происходящее на белом полотне касалось их лично или домочадцев. Многие, в том числе здоровенные русские мужики, вываливались из темного кинозала с красными от пролитых слез глазами.

Другой центр жизни моего родного городишки Уштобе сосредоточился вокруг железнодорожного вокзала. С него ведь начинался город – с железнодорожной станции, появившейся во время строительства Турксиба – Туркестанско-Сибирской магистрали. Она была узловой с запасными путями и тупиками, чтобы товарняки и пассажирские поезда могли пропустить экспресс-рейсы, отцепить вагоны от одного состава и прикрепить к друго- му. Кроме самого вокзала , железной дороге принадлежали вагоноремонтное депо, водокачка, ведомственная школа, поликлиника и больница. Старожилы и те, кто вырос в Уштобе, помнят названия желдоршкола, желдорбольница.

Оживление на перроне возникало с прибытием московских или алматинских поездов, едущих в сторону Сибири и Дальнего востока. Поезда стояли минут 15, а то и 30, машинисты проверяли тормозные колодки, в паровозы загружали уголь и заливали воду. Вдоль вагонов метались корейские адимашки вместе с русскими товарками и предлагали всякую еду: вареные яйца, картошку, пирожки, яблоки, соленья. Мальчишки были на подхвате и на крики мамаш неслись за ведерками и банками, чтобы успеть доставить еду к нужному номеру вагона. Разодетые девушки и парни взрослее нас фланировали по перрону, куря папиросы, деланно громко смеясь и ловя взгляды из вагонов. Иногда в толпе промышляли карманники, но за ними зорко следила линейная милиция, и стражам в голубой форме иногда удавалось поймать кого-то за руку.

При вокзале был ресторан. В детстве он казался мне запретным местом, где была совсем другая, непохожая на нашу жизнь. Люди там были из другого теста, чем уштобинцы. Командировочные, отпускники, приехавшие в гости к родным, отставшие от поезда и прощелыги – вот такая публика заседала в ресторане, пила водку, что-то желто-мутное, называвшееся пивом и закусывала чем подавали толстые, бойкие официантки в белых кружевных кокошниках и сероватых, некогда тоже белых фартучках. Еда в ресторане тоже была иной чем у нас дома, никаких сиряги-тянмури, кукси или морковь-чха. Все по стандартному советскому ресторанному меню: котлеты по-полтавски, шашлык по-кавказски, плов по-узбекски, щи-борщи по-украински. Ресторанная жизнь, как и везде в Советском Союзе 1960-х годов, не обходилась без дыма коромыслом от папирос «Беломор» и сигарет «Прима», мата-перемата на понятном «великом и могу- чем» русском языке и стычек и потасовок, чаще всего из-за женщин легкого поведения. Эти детали мне известны, так как мне часто приходилось бывать на вокзале, чтобы проводить маму, ездившую вечерним поездом в Алма- Ату за разными товарами для продажи с небольшой наценкой в корейских колхозах. В советское время это называлось спекуляцией и каралось законом. Но маме надо было прокормить нас – 6 детей, и она горбилась с тяжеленными сумками, перекинутыми через плечи, и держа еще две сумы в своих руках. Моя бедная мама, посвятившая жизнь семье, мужу, дому, перевезла на себе не одну тонну разной мелочи, которой в Уштобе и колхозах не было в магазинах. О маме – Хегай Ольге, рожденной в год Октябрьской революции – 1917-м – в упомянутой корейской деревне Тяпигоу, стоило написать целую книгу. Памятник ей стоит на городском кладбище в Алматы, где она покоится с миром рядом с прахом нашего отца...

Вошедшие в лабиринт, не видят выхода, но пытаются найти его. Я не ищу его в своей памяти, а блуждаю, видя перед собой все новые картинки моего уштобинского детства, меняющиеся, как цветные узоры игрушечного каледойскопа, стремительно летящего в вечность.

Герман КИМ, профессор, кореевед
Конец.